Грегори Кларк
Translation by Andrey Fesyun 

Ссора, демонизировавшая Китай

Итак, теперь мы знаем, что американские военные рассматривали возможность нанесения ядерного удара по КНР во время кризиса в Тайваньском проливе в 1958 году. Однако мало кто представляет себе, каким образом это привело тогда к целой цепочке стычек между Пекином и Москвой, ВТО, в свою очередь, привело к Вьетнамской и прочим войнам в Индокитае, а это, в свою очередь, привело к гораздо большим жертвам и разрушениям, чем те, что могли бы быть вызваны планировавшимся ядерным нападением, на которое президент Дуайт Д. Эйзенхауэр к счастью наложил вето в 1958 году.
Я был до некоторой степени вовлечен в события, работая в то время в Восточно-азиатском отделе австралийского департамента внешних сношений. Мы осознавали серьезность американско-китайской конфронтации вокруг так называемых Оффшорных островов, располагающихся очень близко к китайской территории, на которые в обычных условиях Пекин мог бы вполне обоснованно претендовать, однако националистическое правительство Тайваня было твердо намерено отстаивать их, отчасти для того, чтобы подтвердить свои притязания на материковый Китай.
Бомбардировки Пекином этих островов, в случае успеха, нанесли бы серьезный ущерб престижу националистов. Соединенные Штаты были готовы не допустить этого, несмотря на то, что за несколько лет до этого, в 1949 году они молчаливо согласились с пекинским притязанием на Тайвань. (Позиция была изменена в связи с начавшейся Корейской войной, 1950-53.)
Даже в далекой Канберре мы ощущали намеки на ядерные планы США. Однако наши беспокойства исчезли, когда Пекин прекратил бомбардировки. Вскоре после этого, тем не менее, нам пришлось столкнуться с новыми «бомбардировками», на этот раз в форме яростных и бесконечных идеологических нападок Пекина на Советский Союз и его лидера Никиту Хрущева, вызвавших соответствующий идеологический ответ со стороны СССР. Все это ставило в тупик. Отчего два коммунистических монолита вцепились друг другу в глотки, обсуждая туманные моменты идеологических доктрин?
Пекин, как представлялось, играл роль марксистско-ленинского ортодокса, намеренного добиться радикальных изменений в политике мягкотелой, ревизионистской Москвы. Однако, вслушавшись более внимательно в то, что говорили друг о друге обе стороны, зачастую было трудно увидеть какую бы то ни было идеологическую разницу. Собственно, в отношении помощи коммунистическим движениям в разных странах именно Москва занимала жесткую позицию, обвиняя Пекин в излишней мягкости.
Загадка еще более усложнялась при рассмотрении тех событий, что предшествовали спору. По многим темам – в особенности, политике в Восточной Европе – Пекин был более умеренным, а Москва опять-таки более твердой. В ноябре 1957 года Мао Цзедун даже подтвердил претензии Москвы на лидерство в коммунистическом блоке.
Откуда же взялось это убежденное стремление всего несколько лет спустя доказать, что Москва не имеет никакого права быть лидером? Здесь что-то было не так, даже при учете коммунистической вербальной жесткости. Собственно, некоторые американские военные стратеги считали, что вся перебранка есть мистификация с целью притупить бдительность Запада.
Вскоре после этого я поехал в Москву и попытался выяснить, что происходит. Понемногу мне стало понятно, что все происходящее не имеет никакого отношения к идеологии, но имеет весьма тесное отношение к ядерному оружию.
Крайне важной является хронология событий. До 1958 года США дважды угрожали Китаю ядерным оружием: первый раз в 1953 году, когда Эйзенхауэр предложил таким образом закончить Корейскую войну, а затем в 1954 году во время первого конфликта вокруг Оффшорных островов.
Совершенно очевидно, что, если безъядерный Китай собирался вернуть Оффшорные острова, не говоря уже о Тайване, то для этого ему была необходима ядерная поддержка СССР. Он был уверен, что имеет ее, основываясь на соглашении с Москвой от 15 октября 1957 года о «новой технологии для ядерной обороны», в соответствии с корорым, как заявлял Пекин, он должен был получить «образец атомной бомбы и технические данные по ее производству». Однако менее чем два года спустя, 20 июня 1959 года Москва денонсировала это соглашение.
Очевидно, между этими двумя датами произошло нечто изменившее позицию Москвы, и это «нечто» могло быть только кризисом в Тайваньском проливе по поводу Оффшорных островов.
Некоторые высказывали мнение, что все дело было в личном антагонизме между заносчивым Мао Цзедуном и известным своим плебейским поведением Хрущевым. Действительно, оба они имели мало симпатий друг к другу, однако личные привязанности редко вмешиваются в государственные дела. Уже в июне 1957 года, когда сторонники жесткой линии в СССР (так называемая антипартийная группа) попыталась сместить Хрущева, в критический момент китайцы выступили в его поддержку.
Всего несколько месяцев спустя китайцы получили соглашение о ядерной поддержке, которое так сильно желали. Пекин стал «анти-хрущевским» лишь тогда, когда Хрущев стал «анти-пекинским». Отчего же Хрущев не исполнил обещания, данные в соглашении?
В 1957 году он сражался за свою политическую карьеру и стремился иметь Китай на своей стороне. К 1959 году, однако, его стремление к разрядке в отношениях с Западом (начавшееся в 1954 году с дипломатии «духа Женевы», которая привела, между прочим, к значительным уступкам Японии по «северным территориям», которые японцы поставили вверх ногами, желая получить новые уступки) выросло до того, что он смог посетить Кэмп Дэвид и вернуться, охарактеризовав Эйзенхауэра как «человека мира».
Очевидно, что ничего подобного не произошло бы, поддерживай он Пекин в его ядерной конфронтации с США по вопросу Тайваня. У него не было иного выбора, кроме как отменить соглашение, однако перед этим он сделал малоизвестное предложение о советской военной помощи при условии, что она будет оказываться под советским контролем, - предложение, которое Пекин с презрением отверг.
Это, в свою очередь, дало Пекину повод для идеологических нападок на Москву – в том, что США является непримиримым врагом, что надежды Москвы на разрядку представляли собой распродажу коммунистических идеалов и т. п. Одновременно, Пекин твердо вознамерился разработать собственное ядерное оружие, испытание которого успешно провел в 1964 году.
В этом контексте становится ясно, что и Москва, и Пекин действовали, защищая то, что воспринимали как свои оправданные национальные интересы. Беспокойства Пекина в отношении Тайваня стали еще определеннее с момента окончания Холодной войны.
Попытки Хрущева закончить Холодную войну к сожалению прекратились вместе с его свержением в 1964 году усилиями сторонников жесткой линии. Однако мало кто из западных обозревателей в то время осознавал реалии столкновения национальных интересов, спровоцированных Соединенными Штатами. Вместо этого, они предпочитали видеть это в исключительно идеологических терминах: опасные коммунисты-ортодоксы в Пекине противостоят умеренным коммунистам в Москве.
Все это, вместе с искаженной версией событий в Тибете 1959 года и пограничным конфликтом с Индией в 1962 году, привело непосредственно к созданию имиджа воинственного Китая, ворочающегося в Азии, и к решению Вашингтона-Канберры начать интервенцию во Вьетнам.
Собственно, в 1964 году в Москве я находился в связи с причудливой попыткой главы австралийского МИД Пола Хаслака, действовавшего по просьбе США, убедить «хороших» советских коммунистов сделать что-то, чтобы сдержать «плохих» китайских коммунистов в отношении Вьетнама. В холодном ответе премьера Алексея Косыгина Хаслаку было все сказано: «Мы хотели бы видеть, как наши китайские товарищи делают гораздо больше для помощи храброму вьетнамскому народу, страдающему от американской агрессии».
Для американско-британских военных и шпионских ведомств, стремившихся оправдать западные интервенции в Азии, китайско-советское идеологическое столкновение, совпавшее с восстанием в Тибете 1959 года и китайско-индийским пограничным конфликтом 1962 года, было даром небес. Собственно, и бывший госсекретарь США Генри Киссинджер, и бывший министр обороны США Роберт Макнамара позже признали, что преувеличенность во взглядах на Китай явилась решающим фактором для их политики интервенции во Вьетнам.
Когда в 1965 году я оставил работу во внешнеполитическом ведомстве, то смог опубликовать описание своего личного – и, смею надеяться, аутентичного – видения обоих конфликтов. Однако единственный индивид мало что может сделать против тяжести общепринятого мнения, подпираемого «черной» информационной деятельностью Вашингтона и Лондона. Академики, общепризнанные авторитеты, авторы редакционных статей и многие другие решительно воспринимали Китай в качестве агрессивного чудовища, и это мнение тогда возобладало. В результате многие вьетнамцы лишились своих жизней.